Шостакович и музыка быта
(размышления об открытости стиля композитора)

(выдержки из статьи)

"Для автора "Носа", "Леди Макбет", "Еврейских песен" общение с "музыкальным сором" не было лишь эпизодом творческой биографии. Шостакович был открыт веяниям разных интонаций, впитывал их на протяжении многих лет, заинтересованно всматриваясь и вслушиваясь в облик новоявленных звуковых "персонажей", порожденных новой социальной средой, воссоздавая и перевоплощая их в произведениях сценических и симфонических, вокальных и инструментальных, монументальных и камерных. "Гул жизни", то, нарастая, то, стихая, сопровождает музыку композитора постоянно. Это не просто фон, напоминающий о себе в пестрой разноголосице симфонических финалов (как было у старых классиков), а существенный компонент всей художественно-выразительной и коммуникативной системы. Ни у одного мастера ХХ столетия компонент этот не стал таким весомым и концептуально определяющим".

"Шостакович по своему складу не является моностилистом. Его творчество представляет образец свободного, широкообъемного и полилексического стиля. Стиль этот, порожденный энергетикой "низовых" пластов, во-первых, лексически разнороден, живет на постоянных стилистических сдвигах и "диссонансах". Во-вторых, он мобилен и изменчив, и это оценил в свое время еще Б.Асафьев, когда отметил в творческом облике композитора нечто неуловимое, "саламандровское". Наконец, стиль Шостаковича настолько уравновешивает в себе объективное и субъективное начала, что экстраверт и интроверт в нем сосуществуют в парадоксальной гармонии, хотя в разное время и в разных жанрах перевешивает что-то одно".

"Жанрово-бытовой пласт связывает творчество Шостаковича не только с чисто музыкальной традицией, но и речевой, языковой, литературной, театрально-сценической и кинематографической. Так, введением в свою музыку "наивностей", "просторечия", "бытовизмов" и "вульгаризмов" композитор обязан не только Мусоргскому или Малеру, но и Гоголю, Лескову, Зощенко, Мейерхольду, Чаплину. Путь композитора пролегает от пестроты юношеских забав, жанрово-стилевого разнообразия ранних сочинений к большей строгости и аскетизму. В поздний период интересующий нас пласт не исчезает, но проявляется более опосредованно. При этом озорное подшучивание, веселое зубоскальство уступает место вдумчивому и глубокому осмыслению жанровости в рамках авторской концепции. Одновременно происходит преобразование семантическое (насыщение ритмоинтонаций быта новым смыслом, чаще негативным) и структурное - материал усложняется и прочно врастает в драматургический контекст".

"Цикл Прелюдий, Фортепьянный концерт, а позже и 4 симфония с ее многоголосым и трагически-конфликтным финалом открыли большие возможности переплавления бытовых интонаций и жанров в сфере инструментализма. Оно развивалось по двум руслам и дало противоположные художественные результаты. Первое - это моделирование образов "зла", с их характерным тематизмом, глубоко преобразующим примитивы бытовой музыки. Второе - отражение позитивной стороны жизни, ее красочности, полноты и подлинности. В данном случае подход к бытовому материалу, также основанный на трансформации-претворении, становится источником положительных образов и эмоций".

"Позитивная энергия у Шостаковича редко бывает однозначной, без иронии, и не таит потенциальной возможности перехода в энергию негативную. Так нежно-бесплотный вальсовый мотив побочной партии из Десятой симфонии перерождается в разработке в грозный и неумолимый остинатный ритм, который сокрушает все на своем пути. И мы начинаем осознавать, что в самой теме, в ее извилисто змеящемся мелодическом контуре и тональной зыбкости уже таилась подобная метаморфоза. Песенная тема главной партии 5 симфонии преображается в милитаристский марш, аналогичное происходит и с главной партией в 8 симфонии. Примеры можно умножить, и во всех них ведущую роль имеют трансформируемые бытовые и массовые жанры".

"Свободный и открытый стиль Шостаковича предполагает встречное качество у слушателя, который принимает и понимает язык трансформированного "низового" слоя. Предполагает он и соответствующего исполнителя, способного вдохновиться и донести подобный язык до слушателя. В этой связи интересно было бы изучить различные исполнительские интерпретации музыки Шостаковича, в которых бытовые элементы, с одной стороны, ретушируются или подвергаются лакировке, с другой стороны - рельефно выявляются и акцентируются".

"Творчество Шостаковича несомненно останется в веках непревзойденным образцом интонационного богатства и свободы жанровой фантазии. Оно убеждает в том, что бытовые и массовые жанры питают "кровеносную систему" композиторского стиля, обеспечивают жизнеобеспечение в условиях интонационного кризиса. Отдаление или, более того, полное абстрагирование от этих жанровых элементов сужает интонационный фонд, понижает активность "обменных процессов", ведет стиль к рафинированности. Очищение от стилистических шероховатостей, возможно, и делает музыку более отточенной и изящной, но грозит утратой былой жизненной силы и энергии. Многие композиторы прекрасно понимают эту опасность. И в нашу эпоху девальвации человеческого содержания в искусстве опыт Шостаковича как никогда актуален".